В казанском Музее исламской культуры открылась выставка, приуроченная к 200-летию публикации цикла «Подражания Корану» Александра Пушкина. Специально для проекта каллиграфы начертали произведения с цитатами из переложения священной книги, выполненного поэтом, которого принято называть «явлением русского духа». Но есть и еще одна символическая параллель: родословная Пушкина восходит к африканскому князю, находившемуся в вассалитете у турецкого султана, – словно предопределение особой связи, веками выстраиваемой между русской словесностью и исламским миром. И хотя прозу Александра Сергеевича переводили чаще, избегая сложной поэзии, именно эта коммуникация продолжает играть важную роль в сближении и культурном взаимопонимании между народами России и мусульманского Востока.
Интерес к русской литературе в исламском мире зародился одновременно с возникновением там переводческого дела. Отправной точкой можно считать 1830-е годы, когда в Египте при правителе Мухаммеде Али были учреждены Школа и Бюро перевода, которыми руководил просветитель Рифаа Тахтави. Правда, в центре внимания египтян тогда была западноевропейская, прежде всего французская, литература – она считалась наиболее близкой изощренным вкусам местных читателей. Первые русские произведения начали проникать в арабскую культуру лишь с 1860-х годов, да и то поначалу через языки-посредники.
Иная ситуация сложилась в палестино-сирийском регионе. Здесь благодаря сети школ и семинарий Императорского православного палестинского общества сформировалась группа переводчиков, работавших непосредственно с русского языка. Учебные заведения в Дамаске, Хомсе, Назарете с их библиотеками и преподавателями из России воспитали целое поколение будущих литераторов. Выпускник такой школы Халиль Бейдас осуществил в 1898 году один из первых документально зафиксированных переводов – «Капитанскую дочку» Пушкина. Позднее другой выпускник, Салим Кобейн, перевел «Арапа Петра Великого», произведения Максима Горького и даже написал книгу «Учение Толстого» – но все это уже в Египте, куда переместился культурный центр арабского мира. В конце XIX – начале XX века, в период Ан-Нахды, Каир стал средоточием интеллигенции, эмигрировавшей из Сирии, Палестины и Ливана.
Уроженец Хомса Антуан Баллан получил блестящее духовное образование в России, а после долгие годы учительствовал в родном городе. Анализ его переводов Антона Чехова ярко высвечивает характерные черты ранней переводческой школы. Русские реалии адаптировались под знакомые арабскому читателю местные аналоги: например, «рубль» превращался в «риал», имена заменялись арабскими, в тексты вводились типичные для региона эпитеты («тяжелый гость» вместо просто «гость»), парные синонимы и витиеватые обороты. Встречались как подлинные удачи («мелко плавает» обернулось выразительным «руки его коротки»), так и неизбежные потери: сложные диалоги и внутренние монологи часто упрощались до пересказа, христианские обороты опускались или заменялись мусульманскими, а иногда добавлялись там, где в оригинале их не было и в помине.
На мусульманском Востоке Чехова воспринимали в первую очередь как юмориста – сказалась форма короткого рассказа, идеально подходившая для газетной публикации. Переводы Баллана печатались в журнале «Ан-Нафаис аль-асриййа» («Современные драгоценности»), который издавал Халиль Бейдас. Благодаря низкой подписной цене и умелому подбору материалов издание обрело популярность и широкий тираж, открывая арабскому миру русских писателей. Примечательно, что русский язык служил для арабских переводчиков, включая Баллана, еще и проводником к западной литературе – Марку Твену и Оскару Уайльду, например.
К 1950-м годам интерес к русской словесности захватил уже и Сирию, где издательство «Арабское пробуждение» выпускает «Капитанскую дочку», и Египет, по-прежнему остававшийся культурным центром мусульманского Востока. Однако большинство произведений, особенно поэтических, все еще переводились не напрямую, а с английского или французского. Из-за сложностей передачи рифмы, ритма и культурного подтекста многие русские классики – Фет, Тютчев, Есенин – долго оставались для арабского читателя недосягаемыми.
Подлинный прорыв наступил в 1970–1980-е годы, когда в арабские страны вернулись выпускники советских вузов. В Египте дипломат Сами Ад-Друби оставляет эталонные переводы пушкинской прозы. В Сирии и Ираке работают Хасаб Аш-Шейх Джафар, Малек Саккур, а также Дия Ал-Убайди, опубликовавший около 50 статей о Пушкине в арабской периодике. Важнейшую роль в популяризации классики сыграли советские издательства «Прогресс» и «Радуга», поставлявшие за рубеж качественные переводы.
Но поэзия оставалась камнем преткновения. Важно понимать: абсолютно точная передача стиха невозможна в принципе – из-за фонетики, культурных реалий и неизбежного стремления сохранить рифму, которое часто заставляет переводчика жертвовать смыслом. Сравнение трех арабских переводов есенинского «Письма матери», выполненных в 1980-х годах Абдул-Рахманом Аль-Хамиси из Египта, Хасабом Аш-Шейхом Джафаром и Хаят Шарара из Ливана, наглядно демонстрирует разницу в подходах.
Аль-Хамиси сохраняет красоту и музыкальность: арабские слова звучат естественно и не разрушают смысла, несмотря на вольности, допущенные ради рифмы. Перевод Джафара отличается точностью в передаче отдельных метафор, но грешит ошибками в понимании оригинала и подтекста. Перевод Хаят Шарара страдает излишней буквальностью, за которой теряется поэтическое дыхание. Вывод напрашивается сам собой: при переводе с русского на арабский простого знания языка катастрофически недостаточно. Главные сложности коренятся в глубинных различиях миросозерцания и мировосприятия народов. Чем контрастнее культуры, тем труднее расшифровка и перекодировка исходного текста.
Особая роль в развитии перевода с арабского и на арабский принадлежит советскому востоковеду Игнатию Крачковскому – автору наиболее академического перевода Священного Корана на русский язык. Еще до формирования теории перевода как науки он скрупулезно анализировал ошибки в разных работах, не просто указывая на неточности, но пытаясь найти способы сохранения смысловых оттенков. Рассуждая о переводах рубежа XIX–XX веков, Крачковский отмечал, что для периода Ан-Нахды было характерно «свободное обращение с подлинником», подчас переходящее в произвол. Понятие же об адекватности перевода и передаче «духа подлинника» сложилось в науке лишь во второй половине XX века.
Сегодня очевидно: невозможно добиться точной передачи образного содержания без полного учета культурных, исторических и психолингвистических различий между народами. Только такой подход позволяет избежать простого пересказа и построить на языке перевода полноценный художественный текст, способный найти живой отклик у читателя.
От теории Крачковского – к практике нового тысячелетия. В 2026 году на Ближнем Востоке запланированы масштабные презентации и Дни русского языка и литературы. Речь идет о беспрецедентном проекте: собрании русской классики, переведенной на арабский язык специалистами Чеченского государственного педагогического университета. Около 40 тысяч экземпляров будут переданы библиотекам и вузам Ближнего Востока. От Халиля Бейдаса, впервые открывшего арабам «Капитанскую дочку», до наших дней – русское слово проходит тот же путь: к читателю, который ждет и понимает. И все это – не просто книги, а зримый знак экономического и культурного сближения, которое сегодня переживают Россия и исламский мир.
ГСВ "Россия - Исламский мир"
Фото: Thorsten Frenzel/Pixabay
